Жажда света
Рождественский рассказ Н.С. Лескова «На краю света»
Николай Семёнович Лесков – великий писатель земли русской, знавший её «от Белого моря до Чёрного», – любил, чтобы заглавие каждого его произведения было точно и метко, как «кличка по шерсти». Особенно тщательно он подбирал заглавие повести «На краю света» (1876). В её центральных эпизодах писатель изобразил суровые и прекрасные места Крайнего Севера. Напоминают они и полуостров Ямал, название которого в переводе означает «край земли», «край света». Однако такое истолкование далеко не исчерпывает смысл заглавия лесковской повести с её христианской «неисчерпаемостью».
Первая публикация «На краю света» осуществлялась в святочных номерах журнала «Гражданин» (конец декабря 1875 года – январь 1876 года) с подзаголовком «рождественский рассказ», хотя по объёму это произведение скорее относится к жанру повести. Концепция «На краю света» – несомненно, рождественская, святочная – в её основных жанровых вехах чуда, спасения, дара, рождественской проповеди – «спасительного урока в одном чудесном событии» .
В преамбуле по всем канонам святочного жанра воссоздаётся уютная рождественская атмосфера согретого теплом очага дома, который снаружи осаждают мороз и метель, но внутри царит обстановка тесного дружеского общения, единения духовно близких людей, неспешной беседы, приуроченной к святочному вечеру: «Ранним вечером, на святках, мы сидели за чайным столом в большой голубой гостиной архиерейского дома» (1, 335).
По мере развертывания сюжета происходят столь характерные для святочного повествования переходы от «радости к отчаянию» (1, 385), от отчаяния – к «надежде на спасение» (1, 385), «ибо мы спасены в надежде» (Рим. 8, 24), и, наконец, «сверх надежды надежда» – чудо Божьего Промысла, открытия божественных даров, посылаемых Творцом каждому из Его творений. Спасённый от смерти в «белом безмолвии» снежной пустыни архиерей постигает эти святые дары в своём благодетеле-дикаре: «Должна же быть на всё это воля Твоя; если Ты, в сем печальном его состоянии, вразумляешь его каким-то дивным светом свыше, то я верю, что сей свет ума его есть дар Твой!» (1, 388)
В лесковской повести происходят «чудеса и откровения “вживе”» (1, 345). Не случайно один из вариантов заглавия – «Три чуда». С первых строк произведения ощутим его особый – «чудесный», рождественский – колорит. Само слово «чудо» и неотъемлемое от него понятие «вера» не сходят со страниц произведения. Издавая дилогию «На краю света» и «Владычный суд» (с подзаголовком «Pendant к рассказу “На краю света”») Лесков дал ей глубоко православное название «Русские богоносцы» (1880) .
Уже в экспозиции зарождается важный разговор «о нашей вере и о нашем неверии» (1, 335), когда Лесков представляет «знатоцкий трактат» о некоторых живописных изображениях ликов Христа. Ни одно изображение не может претендовать на завершённость, хотя каждый художник понимал «Христа иначе, чем все предыдущие, и иначе Его себе и нам представил» (1, 337): «И вот вам сколько пониманий и представлений о Том, Кто один всем нам на потребу!» (1, 338).
Писатель сумел подметить разнообразные оттенки в восприятии Христа – в простом народе и в светском салоне, в монашеской келье и среди некрещёных северных народностей. Но главное то, что к богопознанию призван любой человек, созданный «по образу и подобию» Божию.
«Типическое русское изображение Господа» видит Лесков в иконописи наших старых мастеров: взгляд Христа «прям и прост <…> в лике есть выражение, но нет страстей <…> черты чуть слегка означены, а впечатление полно» (1, 338). Писатель отметил и «рабский вид» Царя Небесного, как «наше народное искусство поняло внешние черты Христова изображения, и народный дух наш, может быть, ближе к истине постиг и внутренние черты Его характера» (1, 339). Первому отдельному изданию повести Лесков предпослал эпиграф из стихотворения Ф.И. Тютчева «Эти бедные селенья…»:
Удручённый ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
С этими поэтическими строками перекликаются слова писателя о русском изображении Христа: «Мужиковат Он <…> да что беды! – где Он каким открылся, там таким и ходит, не имея где главы приклонить от Петербурга до Камчатки» (1, 339). Здесь отчётливо обозначена ведущая идея повести – мысль о Христовом всеприсутствии, всепроникновении. Вослед за Тертуллианом Лесков признавал, что каждая «душа по природе христианка» . Это становится исповеданием веры и главных героев, и самого автора.
Рассказчик-архиерей – согласно его же самохарактеристике – человек нетерпеливый и раздражительный – повествует своим гостям о том, как много лет назад по прибытии в отдалённую северную епархию он решил «всего себя посвятить трудам по просвещению диких овец» (1, 343) своей паствы. Ему представлялось, что эти «заблудшие овцы», не ведающие о Христе, и живут без Бога. Но старожил тех мест – «монашек» бедного монастырька отец Кириак – уверен, что Христос «и шелудивой овцой не брезговал, а где найдет её, взвалит себе, как она есть, на святые рамена и тащит к Отцу» (1, 357).
Истина открывается в богословских спорах владыки с отцом Кириаком. Этот «божий человек», всеми любимый: «и братией, и мирянами, и даже язычниками» (1, 344), – бывший когда-то «успешным миссионером», теперь стал «ослушником», «хоть его убей, не хочет идти к диким проповедовать» (1, 343), отказывается крестить «скорохватом»: «во Христа-то крестимся, да во Христа не облекаемся. Тщетно это так крестить, владыко!» (1, 350)
Формализованное крещение (по лесковскому слову – «примазывание» ) отец Кириак почитает за «великий грех», потому что оно предполагает, будто «дикари вовсе лишены Сына Божия, и этим как бы удостоверяет отсутствие Сына Божия из части творения; на самом же деле – Он в них присутствует, хотя они и не научены ещё исповеданию этого присутствия» .
В ответ на суровые возражения архиерея монах пересказывает легенду древнего патерика о христианине и язычнике, который тоже был принят Христом, «потому что когда язычнику никто не докучал настойчивостью, он сам с собою размышлял о Христе и призвал Его в своём последнем вздохе» (1, 354).
Предания человеческие подкрепляются авторитетом слова Божия: «вспомни, разве не писано: будут и крещёные, которые услышат “не вем вас”, и некрещёные, которые от дел совести оправдятся и внидут, яко хранившие правду и истину» (1, 350). Отец Кириак напоминает здесь о словах Евангелия: «Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!” – войдёт в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7: 21); «И тогда объявлю им: “Я никогда не знал вас; отойдите от меня, делающие беззаконие”» (Мф. 7: 23).
Евангельская истина воплощается в повести почти буквально: новокрещёный тунгус-проводник обрекает на гибель отца Кириака – в снежный буран бросает старика замерзать одного, без помощи, помышляя, что «всё равно Бог простит»; а некрещёный, забывая о себе, совершает дело Божеское – спасает архиерея в ледяной пустыне от холода и голода. Этот «язычник», даже потеряв свою шапку, с непокрытой замерзшей головой спешит вернуться со спасительной добычей – мороженой медвежьей лапой – к оставленному в снежном буране православному владыке. Тунгус видит в нём не церковного иерарха, но прежде всего человека, попавшего в беду и нуждающегося в помощи. «Дикарь» проявляет себя как истинный праведник, а «поступающий по правде идёт к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны» (Ин. 3: 21).
Лесков не раз размышлял о том, кто достоин Царствия Небесного. В «рождественском рассказе» «На краю света» впервые появляется образ-символ «билета», развитый затем Ф.М. Достоевским в романе «Братья Карамазовы» (1881). «Ну а теперь мы видим, – пишет Лесков, – что рядом с нами туда же бредёт человечек без билета. Мы думаем: “Вот дурачок! Напрасно он идёт: не пустят его! Придёт, а его привратники вон выгонят”. А придём и увидим: привратники-то его погонят, что билета нет, а Хозяин увидит, да, может быть, и пустить велит, – скажет: “Ничего, что билета нет, – Я его и так знаю: пожалуй, входи”, – да и введёт, да ещё, гляди, лучше иного, который с билетом пришёл, станет чествовать» (1, 355).
Итак, доброму язычнику не закрыт путь в Царствие Небесное, ибо всякое добро и благо восходят ко Христу, сказавшему: «Аз есмь Путь, и Истина, и Жизнь» (Ин. 16: 4). Некрещёные народы и «сами не чуют, как края ризы Его касаются. <…> Пусть за краёк Его ризочки держатся – доброту Его чувствуют, а Он их Сам к Себе уволочёт» (1, 357), – в таких безыскусственных словах объясняет своё «верую» отец Кириак.
Божие дело свершается своим чередом, «своей ходой, без суеты идёт» (1, 356), поэтому и не нужна поспешность в обращении «неверных». Не стоит «ловким крестителям» заниматься профанацией, поставлять «внешних христиан» (1, 360): «нечего спешить нарекать, а надо насаждать; другие придут – будут поливать, а возрастит сам Бог» (1, 363) – вот основной смысл религиозной педагогики, ратующей за то, чтобы вера была не только «наречённой», но действенной.
Святоотеческое наследие учит: «Смотри на всякого человека, как на Христа». Некрещёный избавитель православного владыки уподоблен Лесковым Самому Христу, исцелившему слепого. Просветителя-архиерея, пытавшегося объяснить «всё Православие» «слепым язычникам», «темняк»-тунгус сделал зрячим в прямом и метафорическом смысле. Как бы повторяя чудо исцеления Христом слепорождённого, он плюнул владыке в заледеневшие веки, потёр рукавом своей шубы, и тот в конце концов прозрел – научился тому, что во всём мире, даже на «краю» земли, на «пути к самому северу», во мраке полярной ночи есть сердца, хранящие тепло, доброту и свет.
|
